《伊凡·伊里奇之死》

Иван Ильич умер. Приехали его знакомые и коллеги, услышали об этом и первым делом подумали: «Ну что ж, он умер, а мне-то что?» Они чувствовали даже некоторое облегчение: раз уж умер Иван Ильич, значит, пока не их очередь. Иван Ильич прожил жизнь, которую считал правильной: учился в гимназии, поступил в университет, служил в суде, женился на приличной девушке, имел детей, покупал мебель, давал обеды. Всё было «как у людей». Он никогда не задавал себе вопрос: «А правильно ли это — жить так?» Болезнь началась с лёгкой боли в боку. Сначала он не придал ей значения. Потом боль стала сильнее, и он понял: что-то не так. Он ходил к врачам. Те щупали, стучали, спрашивали — и говорили одно и то же: «Это ничего серьёзного. Пройдёт». Но боль не проходила. Наоборот — она росла, как чёрный цветок в груди, распускаясь всё шире. Жена раздражалась: «Ты опять ноешь! Все здоровы, а ты один больной». Дети вели себя так, будто отец — помеха в их жизни. Даже слуга Герасим, добрый парень из деревни, смотрел на него с жалостью, но без понимания. Только Герасим ночью поддерживал его ноги, чтобы было легче дышать, и говорил тихо: «Мы все умрём, Иван Ильич. А пока — надо терпеть». Иван Ильич лежал и думал: «Почему я должен страдать? Ведь я всю жизнь делал всё правильно!» Но вдруг перед ним встал страшный вопрос: «А вдруг я жил неправильно? Вдруг вся моя жизнь — ошибка?» Он вспомнил своё детство: тогда он знал радость, любовь, правду. А потом пришла «взрослая жизнь» — и всё стало фальшивым. Он служил не ради справедливости, а ради чина. Женился не по любви, а по расчёту. Дружил не от сердца, а для выгоды. И вот теперь, лёжа на смертном одре, он видел: за всю свою жизнь он никого по-настоящему не любил — кроме самого себя. Боль стала невыносимой. Он кричал днём и ночью. В доме все старались его не слышать. Однажды, в момент особого отчаяния, он вскрикнул: «Зачем всё это? Что мне делать?» И вдруг внутри него прозвучал голос: «Ты жил для себя — поэтому и страдаешь. Живи для других — и страдание исчезнет». Он посмотрел на жену, на сына, на Герасима — и впервые почувствовал к ним настоящую жалость, а не раздражение. «Простите меня», — прошептал он. И в этот миг боль перестала быть мучением — она стала светом. Он уже не боялся смерти. Он понял: смерть — это не конец, а переход к тому, что по-настоящему важно. В последние минуты он улыбнулся. Его лицо стало спокойным, почти детским. Кто-то сказал: «Умер». Но на самом деле — он только начал жить.