安娜·卡列尼娜

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. В доме Облонских всё смешалось. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла их сожительства и что на каждой постоялой станции случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских. Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел вчера со двора, во время обеда; черная кухарка и кучер просили расчета. На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьяновом диване. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая еще раз заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза. «Да, да, как это было? — думал он, вспоминая сон. — Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, и столы пели: Il mio tesoro, и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщины», — вспоминал он. Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. «Да, хорошо было, очень хорошо было. Много еще там было отличного, да не скажешь словами и мыслями не выразишь наяву». И заметив полосу света, пробивавшуюся сбоку одной из суконных стор, он весело сбросил ноги с дивана, отыскал ими шитые золотом туфли (подарок жены в прошлом году ко дню рождения), по старой, девятилетней привычке, не вставая, протянул руку к тому месту, где в спальне висел его халат; и тут только вспомнил, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете. Улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб. «Ах, ах, ах! Ааа!..» — застонал он, вспоминая всё, что было. И в воображении его снова прошли все подробности ссоры с женою, вся безвыходность его положения и, мучительнее всего, собственная его вина. «Да, она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виноват во всём я — виноват я, а не виноват. В этом вся драма, — подумал он. — Ах, ах, ах!» — с отчаянием повторил он, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления этой ссоры. Самое неприятное было та первая минута, когда он, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромною грушею для жены в руке, не нашел жены в гостиной; не нашел в кабинете и, наконец, увидел ее в спальне с несчастною запиской, открывшею ему всё. Она, эта вечно озабоченная, хлопотливая и недалекая, какою он считал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него. «Что это? это? — спросила она, указывая на записку. — И, вспомнив выражение ее лица в эту минуту, Степан Аркадьич с болью в сердце вздохнул, как вздыхают люди при физической боли. Он встал и хотел пройти мимо нее, не глядя, в кабинет. Но она встала и пошла за ним, говоря: «Степан Аркадьич, я хочу знать, что это значит?» Он остановился и смотрел на нее с тупым, жалким выражением. Он хотел найти, придумать какую-нибудь ложь, отговорку, но ничего не находил и молчал. «Ты не можешь мне сказать?» — спросила она, и голос ее задрожал. И он, увидев, что она готова заплакать, почувствовал к ней жалость. «Долли! — сказал он. — Ради бога, не плачь. Виноват я, виноват во всем. Но что же делать?» Она молчала, смотрела на него, и он видел, как в ее глазах, полных слез, было выражение отчаяния и упрямства. «Долли! Что ты хочешь?» — повторил он со вздохом. «Уйди, — проговорила она, — уйди отсюда!» Он хотел что-то сказать, но она перебила его: «Уйди, уйди! Я не могу тебя видеть. Ты... ты...» Гнев лишил ее слов, и она быстро вышла из комнаты. С тех пор прошло три дня. Степан Аркадьич не возвращался домой. Жена не выходила из своих комнат. Дети бегали по дому, как потерянные. В этот третий день Степан Аркадьич проснулся в своем кабинете и, вспомнив всё, что произошло, почувствовал, что положение его безвыходно. Он встал, умылся, оделся и вышел из дома. Он не знал, куда идти, но чувствовал, что должен что-то сделать, что-то решить. Он пошел по улицам Москвы, не замечая ничего вокруг. Мысли его были заняты только одним: как выйти из этого положения? Он понимал, что виноват, что он причинил боль человеку, которого любил, или, по крайней мере, должен был любить. Но он также понимал, что не может изменить прошлого, что то, что сделано, сделано. Он думал о детях, о том, как они страдают из-за его поступка. Он думал о жене, о том, какую боль он причинил ей. И он чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Но в то же время он не мог не думать о том, что жизнь должна продолжаться, что нельзя вечно жить в этом состоянии отчаяния и вины. Он подошел к своему клубу, где обычно проводил время, когда хотел отвлечься от домашних забот. Но сегодня даже клуб не мог отвлечь его от мыслей о том, что происходит дома. Он встретил там нескольких знакомых, которые, как обычно, поздоровались с ним и начали разговаривать о пустяках. Но Степан Аркадьич чувствовал, что их разговоры пусты и бессмысленны, что они не понимают, что происходит в его душе. Он сидел в клубе, пил кофе, читал газеты, но ничего не мог понять, ничего не мог запомнить. Его мысли постоянно возвращались к одному и тому же: к жене, к детям, к его вине, к его несчастью. Наконец, он решил, что должен вернуться домой и попытаться поговорить с женой. Может быть, они смогут найти какое-то решение, может быть, они смогут как-то наладить свою жизнь. Он вышел из клуба и пошел домой. По дороге он думал о том, что скажет жене, как он попытается объяснить свои поступки, как он попытается загладить свою вину. Но когда он подошел к дому, он увидел, что окна в комнатах жены темные, и он понял, что она, вероятно, не хочет его видеть, что она все еще слишком расстроена, чтобы говорить с ним. Он остановился перед домом, не зная, что делать. Войти? Но что он скажет? Как он объяснит свое поведение? Он стоял там долго, размышляя о своей жизни, о своих ошибках, о том, как он дошел до этого момента. И он понял, что его жизнь изменилась навсегда, что ничего уже не будет как прежде. Наконец, он решил, что должен попытаться. Он не может просто стоять здесь вечно. Он должен что-то сделать, должен попытаться исправить то, что он сломал. Он подошел к двери и постучал. Никто не ответил. Он постучал еще раз, громче. Снова тишина. Он попробовал открыть дверь, но она была заперта. Он понял, что его не хотят видеть, что его жена, вероятно, приказала не пускать его в дом. Он повернулся и пошел прочь. Он не знал, куда идти, что делать. Он чувствовал себя потерянным, одиноким, несчастным. Так прошел еще один день в жизни Степана Аркадьича Облонского — день полный страданий, раскаяния и отчаяния. И он не знал, когда и как это закончится, не знал, сможет ли он когда-нибудь вернуть то счастье, которое он потерял. Но жизнь продолжалась, и он должен был найти способ жить дальше, найти способ справиться с тем, что произошло, найти способ, если не исправить, то хотя бы примириться с последствиями своих действий. И в глубине души он надеялся, что время залечит раны, что его жена когда-нибудь простит его, что они смогут снова жить вместе, как семья. Но пока это была только надежда, слабая и неопределенная, как туманное утро.