《苦恼》

Снег хлопьями падал на Петербург. Было часов десять вечера, и улицы опустели. Только изредка проносился извозчик, торопясь домой. Среди них был и старик Иона Потапов — маленький, сгорбленный, в потрёпанной шинели, с лицом, застывшим в выражении вечного ожидания. Сегодня у него умер сын. Всего неделю назад Кузьма, его мальчик, лежал в лихорадке, а теперь — холодный, в сосновом гробу, в подвале у церковного сторожа. Иона не мог понять: как мир продолжает жить, если его сердце разорвано? Он хотел рассказать кому-нибудь. Просто сказать: «У меня сын умер». Но вокруг были чужие люди, занятые своими делами. Он подумал: «Может, хоть один пассажир выслушает?» И стал ловить взгляды прохожих. Наконец, к нему подошёл офицер. — На Вибовскую, — коротко бросил он. Иона тронул вожжи. Лошадь, тощая и белая, как сам снег, медленно двинулась вперёд. Старик собрался с духом: — Господин… сегодня у меня… случилось несчастье… — Ну? — не поворачиваясь, спросил офицер. — Сын мой… умер. — Все умирают, — отрезал тот. — Держи направо! Ты куда завёз? Иона замолчал. Больше он не пытался говорить. Офицер вышел, бросив на снег несколько копеек. Старик даже не посмотрел на деньги. Потом сели трое молодых людей — пьяные, шумные. Один кричал: — Эй, дед! Знаешь, где живёт Пелагея Николаевна? — Не знаю, господа. — Как не знаешь? Ты же извозчик! Вези нас туда, где весело! Они смеялись, пели, обливали его насмешками. Ионе было не до слов. Он лишь думал: «Кузьма… мой мальчик…» Один из них ударил его по затылку: — Молчишь, как пень! Живее езжай! Иона не обиделся. Ему было всё равно. Его боль была глубже обиды. Когда они ушли, он долго сидел, глядя в снег. Хотелось плакать, но слёзы не шли — только сухая тоска давила на грудь. Поздно ночью он подвёз молодого извозчика — своего коллегу. — Слушай, брат, — начал Иона, — у меня сегодня сын умер. — Умер? Как? — Лихорадка. Всю неделю метался… А сегодня утром — и нету. Молодой человек зевнул: — Ну, бывает. Главное — лошадь кормить надо. Моя вот вчера сена не доела… Иона понял: и этому неинтересно. Он снова остался один со своей болью. Город спал. Только фонари да редкие шаги нарушали тишину. Он чувствовал себя, как камень на дне реки — всех воды обтекают, но никто не видит. Он вспомнил, как Кузьма в детстве любил сидеть на козлах рядом с ним. «Пап, а почему лошади не говорят?» — спрашивал мальчик. «Потому что они всё понимают без слов», — отвечал Иона. Теперь он сам хотел быть лошадью — чтобы не нужно было говорить. Вернувшись в ночлежку, он увидел, что все спят. Он постоял у печки, погрел руки, но внутренний холод не прошёл. Тогда он вышел во двор. Его кобыла стояла у сарая, жуя сено. Она обернулась, взглянула на него тихими глазами. — Ну что, матушка, — сказал Иона, гладя её шею, — у меня горе. Сын умер. Ты ведь помнишь Кузьму? Такой славный парень… А теперь — нету. Кто мне теперь поможет? Кто выслушает? Лошадь фыркнула, потянулась к его рукам и тихо заржала. Иона почувствовал, как в груди что-то оттаяло. Он стал рассказывать — обо всём: о болезни, о похоронах, о том, как пусто в груди. И лошадь слушала, не перебивая, не отводя глаз. Он говорил долго, пока снег не покрыл его плечи белым платком. Впервые за день он почувствовал облегчение. Не потому, что боль ушла, а потому, что она была услышана — хоть и лошадью. В городе тысячи людей, но ни один не может вместить чужую боль. Мы строим дома, пишем законы, создаём машины — но забываем простейшее: уметь слушать. И тогда человек обращается к животному, к дереву, к ночи… Иона вернулся в конюшню, укрыл лошадь поплотнее и прошептал: — Спасибо тебе, родная… Ты — единственный человек сегодня. И в этих словах — вся трагедия человеческого одиночества, и вся надежда на то, что где-то ещё есть живое существо, способное разделить нашу тоску.