《俄罗斯语言》

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не раз уже приходила мне мысль: что есть народ без языка? Тень да прах. Язык — это не просто средство общения; он — живая душа народа, его совесть, его память, его будущее. В каждом слове — отзвук веков, в каждой интонации — дыхание земли. Я провёл много лет вдали от России — в Париже, в Бадене, в Англии. И чем дальше я был от родной земли, тем яснее слышал в себе голос русского слова. Оно звучало во мне, как колокол, зовущий домой, даже тогда, когда я читал газеты на французском или беседовал с иностранцами. Однажды в Лондоне, услышав за спиной разговор двух русских студентов, я невольно остановился. Их простые, даже грубоватые фразы показались мне прекрасными. Почему? Потому что в них жила Россия — не та, что в бюрократических отчётах, а та, что в сердце каждого из нас. Некоторые говорят: «Русский язык слишком труден, слишком громоздок для современного мира». Но разве красота должна быть удобной? Разве правда должна быть лёгкой? В нашей речи — широта степей, глубина лесов, стойкость народа, пережившего невзгоды, которых другому хватило бы на десять жизней. Пушкин дал нам язык в его совершенной форме. Он не создал его — он лишь раскрыл то, что уже было заложено в народной речи: ясность, силу, музыкальность. После него каждый русский писатель стал обязанным беречь это сокровище, как святыню. Я видел, как молодые эмигранты, рождённые за границей, постепенно теряют связь со своим языком. Сначала они забывают слова, потом — интонации, потом — саму способность чувствовать по-русски. И тогда они становятся духовно беспризорными, как корабли без руля. Но даже в самые тёмные времена — в годы крепостного права, цензуры, политических репрессий — язык оставался свободным. Нельзя запереть слово в тюрьму. Его можно искажать, подавлять, но нельзя убить, пока жив хоть один человек, способный произнести его с любовью. Когда я пишу на русском, я чувствую, что говорю не только со своими современниками, но и с предками — с теми, кто пахал землю, пел песни у костра, молился в храмах. И я говорю с потомками — с теми, кто ещё не родился, но однажды прочтёт эти строки и поймёт: мы были здесь, мы любили, мы страдали, мы верили. Иностранцы часто удивляются: как может язык, на котором написаны «Мёртвые души» и «Война и мир», быть языком простого крестьянина? Но именно в этом — его величие! Русский язык объединяет царя и мужика, поэта и солдата, потому что он исходит из одной почвы — из русской земли и русской души. Есть в нашем языке особое слово — «тоска». Ни один европейский язык не имеет точного эквивалента. Это не просто грусть, не просто тоска по чему-то. Это состояние души, полное света и тени, надежды и отчаяния одновременно. В этом слове — вся русская душа. Я не верю в «чистоту» языка в смысле архаичности. Язык живёт, дышит, меняется. Но он должен меняться, питаясь корнями, а не вырывая их. Заимствования допустимы, если они обогащают, а не вытесняют родное слово. Однажды мне сказали: «Вы, русские, слишком много думаете о душе. Пора заняться делом!» Но разве думать о душе — не самое главное дело? Если народ перестанет задавать себе вопросы о смысле, он станет машиной, а не народом. В наши дни многие стремятся к унификации культур, к «глобальному языку». Но унификация — это смерть. Разнообразие языков — это разнообразие путей к истине. Уничтожить язык — значит убить один из способов видеть Бога. Я верю, что русский язык переживёт все бури. Потому что в нём — не только грамматика и лексика, но и совесть. И пока есть люди, которые говорят по-русски с болью за правду, с трепетом перед красотой, с любовью к ближнему — Россия не погибнет. Когда я умру, пусть над моей могилой не будет надписи, кроме этих слов: «Здесь лежит человек, который любил Россию и её язык». Этого достаточно. Ибо любовь к языку — это любовь к народу, к земле, к вечному. Пусть помнят: язык — не оружие, не средство власти, не инструмент торговли. Он — храм. И входить в него надо с благоговением, с чистым сердцем, с готовностью слушать, а не только говорить. И потому, в часы отчаяния, когда кажется, что всё потеряно, я вновь и вновь повторяю про себя: «Велик и могуч русский язык!» — и в этом восклицании рождается надежда, и в этой надежде — спасение.