Сироты используют один шанс из тысячи

Шехтер начинает роман с того, что ему хорошо известно, – местечка Бирзулы и ее обитателей, вернее, с главного обитателя – мальчика-сироты Гирша, за которым пристально следит в хедере меламед. Учитель помнит: отвлечешься на мгновение – и судьба будет иной. А потом не так-то просто вернуться в точку, где впервые была нарушена связь со Всевышним. Тут Шехтер как рыба в воде – такое впечатление, что он в очередной раз пересказывает хасидские истории, выбрав одну из них в качестве поучительного урока: «Гирш точно знал: как только он сможет – уедет из Бирзулы. Провести жизнь, уткнувшись в книгу, представлялось ему самым большим наказанием. Поэтому ему нечего было сказать меламеду». И вот Гирш тачает сапоги. Монетки впрок откладывает – мечтает о большом городе. Правда, он испытывает влечение к Тирце, но прекрасно при этом понимает: если останется в Бирзуле, женится на Тирце – не выберется отсюда никогда. «Тирца будет вести хозяйство и рожать детей, время потечет, разграфленное субботами на ровные столбики недель, месяцев, лет». Да и голос свыше подсказал Гиршу остерегаться дочери сапожника: иное счастье ждет Гирша, для иных дел готовит его Господь. Неспроста же Он позволил Гиршу воскресить сапоги урядника. Гирш, выросший без родителей, мудр мудростью всех сирот, знает, что благородство риска – привилегия богатых и удачливых людей, а сироты через три ступеньки не прыгают: сироты используют один-единственный шанс из тысячи. Таким шансом для Гирша становится слово «караим». Гирш набирается храбрости предложить взятку самому уряднику за одно маленькое дельце – небольшое исправление в документе. Теперь Гирш караим, все пути-дороги ему открыты. И он, не теряя времени на философские отводы и разные экзистенции, тут же мчится в Москву. В поезде созидает свое будущее: «В Бога я верю, – думал Гирш. – Но не в запреты. Если будет кошерная еда – хорошо. Не будет – стану есть некошерную. Если получится отдыхать в субботу – буду отдыхать. Не получится – стану работать. В синагогу – ни шагу. Там сразу пристанут с расспросами. И откуда приехал еврей? А где твои родные? И чем ты собираешься заниматься в Москве?» Москва, Москва!.. Хоть у Гирша душа нерусская и сердце тоже, но и в нем столько вдруг отозвалось при слове «Москва»! Столько путей он разом прозрел, столькими возможностями автор его снабдил из московских закромов 1905 года. Но как бы то ни было, а пейсы нашему герою состричь не мешало бы. А о них-то Гирш случайно позабыл. Хотя что в мире случайно, а что нет – пусть решают раввины-мудрецы. А у Гирша нашего жизнь в Москве – ну, чисто по причинно-следственным связям – пошла. С английского языка. Потому как, хоть Москва в империи Российской второй столицей значилась, не все в ее чайных лавках на аглицком наречии говорили. Для многих язык этот поперек жизни стоял. А у Гирша – как раз напротив. Увлечение такое имелось. И тоже, видимо, далеко неспроста. Читатель едва поспевает за способностью Гирша легко принимать судьбоносные решения. Только приехал Гирш в Москву – а он уже Григорий Херсонский, служит в чайной лавке приказчиком, следит внимательно, чтобы правильный чай прибывал, а не тот, что никто не заказывал, а он как бы сам по себе прибыл. Мало того что Григорию нашему Херсонскому с работой небывало свезло, так ему еще и Дашеньку, дочь хозяина лавки, свыше послали: «Поболтав, Даша начинала переводить надписи на этикетках и сопроводительные письма. Случалось, что вместо заказанного товара присылали другой, сходного вида, и такая замена обязательно сопровождалась письмом. Английский Даша не знала совсем, а большинство писем были как раз на этом языке. Знания Гирша хорошо дополняли ее французский и немецкий, поэтому она часто прибегала к его помощи». Словом, жизнь после Бирзулы как в сказке пошла у нашего Григория Херсонского. А время в сказке, все знают, летит что паровоз на всех парах. А когда одна сказка – быть и второй, и третьей. И вот уже Гиршу мало Григория Херсонского – он примеряется к образу Павла Хвалынского, студента Московского университета, друга той самой Дашеньки. Не успел Гирш – он же Григорий Херсонский, он же Павел Хвалынский – оказаться в Московском университете, что на Моховой, проявить любовь к английскому языку, как оказался в боевой бригаде эсеров, запоминая пароли и явки. И в декабре уже был он на баррикадах. Год на «золотом крыльце», конечно же, 1905-й. Время бомбометателей. Подвалы, черные ходы, обучение стрельбе из самозарядного браунинга, Даша в Матросской Тишине… Читателю суждено пройти вместе с героями этого романа через немыслимые перипетии, прежде чем за неделю до Пурима пароход из Стамбула доставит в Яффо семью Херсонских. А через три дня Гирш снимет будку на улице Бустрос, в торговом сердце нового Яффо, и повесит по совету жены вывеску: «Сапожный мастер из одесского «Пассажа». Ремонт и изготовление лучшей обуви». Роман «Царь, царевич, сапожник, бунтарь» – «золотое крыльцо», на котором персонажи Шехтера пересказывают на свой лад историю последних лет Российской империи. Нам, следящим за этим пересказом, остается только не забывать, что смысл любой давней истории сокрыт在 настоящем.